Материал опубликован на портале Милосердие.ru. (На фотографии - операционный зал Государственного банка России, 1913 год)
Если взглянуть не на одно, а на три столетия назад, Россия отличалась финансовой стабильностью и в ней процветала индустрия эндаументов.
Мне, как пиарщику эндаумент-фонда, часто говорят: Россия для построения индустрии целевых капиталов и стратегического планирования на многие годы вперед – место неподходящее. Слишком всё непредсказуемо и нестабильно.
Давайте отставим эмоции и взглянем на историю.
Без малого три века – вплоть до 1917 года – наша страна в финансовом отношении оставалась тихой гаванью: с крепким и конвертируемым рублем, умеренной инфляцией и надежными облигациями государственных займов (предшественниками ОФЗ). Имущество массово не отбирали, и даже суды – в общем и целом – работали.
Случались локальные сбои – вроде Медного бунта или восстания Пугачева, но на длинном горизонте событий, из поколения в поколение частные капиталы и активы вполне можно было сохранять и приумножать. Неудивительно, что во второй половине XVIII – начале XIX века в России начался экспоненциальный рост целевых капиталов. Тогда их называли «вечными вкладами».
Советский социальный эксперимент
В 1917–1921 годах миллионы граждан Российской империи потеряли свои сбережения, имущество и недвижимость, кто-то – и жизнь. Перестал работать институт наследования. Далее последовал короткий период НЭПа (Новой экономической политики) – вернулись твердый рубль и возможность зарабатывать, но уже через несколько лет – коллективизация, голод и раскулачивание, затем – репрессии 30-х, Великая Отечественная война (полстраны – в руинах), конфискационная денежная реформа 1947 года, псевдодобровольные облигационные займы…
Потом – не очень продолжительный, порядка 30 лет, период относительной стабильности, названный позднее «застоем», – люди опять стали копить («Храните деньги в сберегательной кассе!»), затем обрушение государственных институтов в 1991-м, обесценивание банковских вкладов, гиперинфляция и, наконец, дефолт 1998 года…
В дурной карусели регулярных финансовых и материальных потерь прокрутилось, как минимум, четыре-пять поколений наших с вами пра- и просто дедушек, бабушек и родителей. Ставшие в одночасье бесполезным куском бумаги, сберкнижки с отложенной «тысячей до свадьбы» всё еще пылятся в семейных архивах.
Такой травматичный коллективный опыт невозможно игнорировать, но насколько уместно брать его за основу долгосрочной финансовой стратегии? Ведь грамотный риск-менеджмент опирается не на один фактор, а на учет и сравнительный анализ множества рисков. Наша историческая травма – часть профиля, но не вся картина. Россия не всегда была такой непредсказуемой в части сохранности активов.
Три века финансовой предсказуемости
История отечественной финансовой системы до 1917 года столетиями развивалась стабильно, а одним из определяющих ее качеств было доверие – к рублю, финансовым институтам и данным обязательствам.
Внимательный взгляд заметит отличия даже на символическом уровне. Так, советский социальный эксперимент, который нас так травмировал, начался с реквизиций (грабежа, говоря по-русски) и ими же, по сути, завершился – миллионы потеряли свои вклады в 1991–1992 годах.
Предшествующая историческая эпоха, стартовавшая в начале XVII века, напротив, сразу же отмечается неукоснительным исполнением финансовых обязательств. Напомню, что уже через несколько лет после преодоления Смуты и избрания Михаила Романова на царство возрожденное из небытия Российское государство полностью расплатилось с нижегородцами, ярославцами и прочими русскими гражданами, пожертвовавшими (добровольно и не очень) крупные суммы и имущество на Второе народное ополчение.
За несколько веков эволюционного развития запас доверия к финансовым институтам в нашей стране набрал такой вес, что вплоть до октябрьского переворота 1917 года миллионы граждан продолжали держать средства на вкладах и десятки тысяч частных клиентов хранили ценности в банковских ячейках – их содержимое большевики конфисковали одним из первых своих указов. Представьте: четыре года идет большая война, восемь месяцев как отрекся государь, власть буквально валяется под ногами, а русские граждане продолжают доверять отечественным финансовым институтам.
Итак, три века финансовой стабильности против 70 лет турбулентности. Даже не три – до упомянутого перезапуска русской государственности в XVII веке, с момента образования в XV веке при Иване III централизованного Московского царства денежная система также имела все признаки упорядоченности. Впрочем, можно вспомнить даже Ивана Даниловича, московского князя XIV века, прозванного Калитой, то есть «кошельком». Москва всегда умела и любила копить. Так что в какой-то степени эндаументы, «вечные вклады» – укоренены в нашем культурном ДНК.
Стресс-тесты
Рискнем предположить, что потрясения ХХ века в России связаны не с институциональным изъяном «национального культурного кода», а с неудачным социальным экспериментом, в основу которого была заложена базовая концепция отчуждения собственности и капитала. Иными словами это – уникальная историческая ситуация, которая вряд ли повторится в обозримом будущем.
А как же гиперинфляция, «черный вторник» и дефолт 90-х? Трясло нас уже и после советской власти.
Девяностые годы можно считать «серой зоной», переходным периодом. Дефолт 1998 года выглядит как афтершок (повторный сейсмический толчок, следующий за основным землетрясением. – Ред.) феноменальной финансовой нестабильности ХХ века.
С тех пор российская финансовая система катастрофических сбоев не давала, хотя и прошла череду серьезных испытаний: мировой кризис 2008 года, валютный шторм 2014-го, санкционные волны после 2022 года, заморозку национальных активов. Каждый из этих шоков поглощался без коллапса всей системы. Были созданы и протестированы в стрессовых условиях амортизаторы: фонд национального благосостояния, плавающий курс рубля и ставка ЦБ, инфляционное таргетирование, развитая инфраструктура суверенного долга (ОФЗ). Это говорит не об отсутствии рисков, но о растущей способности системы к их абсорбции.
Период относительной финансовой стабильности или, по крайней мере, «некатастрофичности» для отечественных владельцев капиталов длится без малого уже 30 лет – неплохо с учетом тяжелого наследия прошлого века. Кстати, в поведении зумеров вышеупомянутой исторической травмы «караул – мы все умрем и всё потеряем!» уже значительно меньше.
Не мы первые, не мы последние
Давайте теперь посмотрим на «бенчмарки» – финансовую историю стран и народов, которых у нас принято считать эталонами стабильности и предсказуемости.
«Цивилизованные» и «разумные» немцы только в ХХ веке пережили два проигрыша в войне, разруху, раздел страны, 14 млн беженцев (выставленных из домов в 24 часа и с двумя чемоданами) и многое другое.
Французы прошли через большую и разрушительную революцию, истощающие наполеоновские войны и взятие Парижа русскими войсками. У англичан была своя гражданская война и Кромвель. Североамериканские колонии, прежде чем стать Соединенными Штатами Америки, столетиями боролись за физическое выживание, плюс Гражданская война, Великая депрессия и прочее. А какие ужасы пережили китайцы за последние 150 лет, у нас вообще мало кто представляет.
Локальные исторические и финансовые катастрофы случались практически у всех и во все эпохи, что также снимает ореол уникальности с российских рисков.
Первичный анализ исторических и страновых рисков говорит в пользу того, что ни наша история, ни наш национальный характер или культурные особенности не дают достаточных оснований утверждать об институциональной неготовности российского общества и государства к долгосрочному финансовому планированию в целом и к развитию сектора целевых капиталов в частности.
Страна относительно недавно пережила свой наиболее турбулентный финансовый период и в настоящее время находится в фазе построения более устойчивой системы. Исторические риски остаются (а у кого их нет?), но они – структурированы, измеримы и в целом сопоставимы с рисками других рынков. История России эндаументам – не помеха.
Разумеется, для взвешенного решения о создании фонда целевого капитала одного исторического контекста недостаточно, но принимать его под эмоциональным воздействием коллективной травмы точно не стоит.
